Мы не вольны в нашей любви, но управлять своими поступками в нашей власти.
Утро я встретил в растрепанных чувствах. Тот порыв, следы которого лежали пеплом в камине, оставил меня совершенно разбитым.
И хоть я старался бодриться, но мне кажется, что Мэри заметила мою несобранность.
И надеюсь, списала ее на вчерашнюю ссору с Холмсом.Моя милая Мэри, ангел, что послан мне небесами.
Она ушла на прогулку, а я отговорился неразобранными делами и скрылся в кабинете.
Я подошел к окну и открыл его, впустив в кабинет холодный воздух, чтобы изгнать призраки ночи и искру огня, что все еще вспыхивала во мне.
И хоть я старался бодриться, но мне кажется, что Мэри заметила мою несобранность.
И надеюсь, списала ее на вчерашнюю ссору с Холмсом.Моя милая Мэри, ангел, что послан мне небесами.
Она ушла на прогулку, а я отговорился неразобранными делами и скрылся в кабинете.
Я подошел к окну и открыл его, впустив в кабинет холодный воздух, чтобы изгнать призраки ночи и искру огня, что все еще вспыхивала во мне.
Служанка открыла мне, взяла у меня шляпу и трость и сказала, что хозяин у себя в кабинете.
Собравшись с духом, я подошёл к двери, постучал и вошёл.
- Доброе утро, дружище, - сказал я немного нетвёрдым голосом.
И какими бы ни были мои мысли до этого, и что бы меня не тревожило, все исчезло смытое как потоком единственной мыслью "Он приехал!"
- Мой дорогой друг!
Я сделал несколько быстрых шагов и обнял Холмса. Сердце сделало перебой и я замер на мгновение, почувствовав такой привычный запах его табака и утренней сырости.
Потом отступил и все еще держа руки на его плечах воскликнул:
- Вы приехали!
Его объятия были скоротечными. Я только успел похлопать его по плечу, пытаясь выглядеть в меру иронично-растроганным, как и полагается приличному джентльмену в такой неловкой ситуации.
Увы, я не отношусь к категории приличных джентльменов, и мне пришлось собрать всю волю, чтобы не натворить глупостей.
- Надеюсь, вы простите мне вчерашнее, - сказал я.
Я смотрел на него и чувствовал себя непоправимо счастливым, и вчерашняя размолвка выцветала в моей памяти.
- Садитесь же, я сейчас же попрошу подать нам чаю.
Я посмотрел на часы.
- Нам ещё добираться до вокзала Ватерлоо.
Вернувшись в комнату я снова посмотрел на Холмса и неизъяснимая нежность, снова взяла в плен мою душу.
- Но я уверяю вас, мой дорогой друг, что если вы выпьете чай с бисквитами, пока я схожу к своему соседу, небо не рухнет нам на плечи.
Пока он ходил договариваться насчёт приёма, я честно выпил чаю и съел один кекс.
Если учесть, что я не завтракал, это было кстати.
И у меня было время немного прийти в себя. Чаепитие - вещь заурядная и хорошо приводит не в меру разгорячённую голову в порядок.
- Я договорился по поводу пациентов, так что мы можем ехать.
Упоминать о записке, оставленной Мэри я не стал, ее порадует мое примирение с Холмсом, а вот ему упоминание о моей жене может стоить хорошего настроения.
- Так что вам рассказал Майкрофт? - поинтересовался я, когда мы устроились в кэбе.
До Уокинга ехать меньше часа, и хотя я обычно предпочитал отдельные купе, чтобы никто не мешал разговору, то сегодня мы терпели общество соседей, и это избавляло меня от ненужного волнения.
Нас встретил некто Джозеф Гаррисон, брат невесты мистера Фелпса.
Сам же потерпевший, судя по виду, еле оправился от своей болезни. Я почувствовал укол совести.
Я отметил про себя появление жены швейцара, и странный звонок, раздавшийся из кабинета Фелпса.
Разумеется, уйма времени была потрачена впустую на то, чтобы найти и обыскать женщину, которая была совершенно не при чём.
Джон слушал рассказ, жадно ловя каждое слово, переводя взгляд с однокашника на меня, и я с трудом мог сосредоточиться.
Моя немного нелепая речь о розе была всего лишь способом справиться с волнением.
Возможно, вид Фелпса,который во время разговора держал невесту за руку, направлял мои мысли немного не в то русло.
Несмотря на искреннюю увлеченность моего друга, я никак не мог снова войти в привычное состояние. Может быть виной тому была почти бессонная ночь. Или пепел в камине.
Но я смотрел на Холмса и сердце мое сжималось.
Он казался мне как никогда одиноким, и хотелось сделать хоть что-то, чтобы разрушить эту броню из язвительности и иронии, хотелось сказать - друг мой, я с вами.
Но это было бы ложью. Почему это случилось сейчас, когда я так запутался в долге и в вине, и в чувствах, направленных на дорогих мне людей?И стоит ли кого-то винить?
Я вздохнул и отвел взгляд от окна.
Хватит думать о прошлом, есть настоящее в котором Холмс расследует новое, загадочное дело, и вот он - чуть насмешливо улыбается, сидя напротив.
- У вас уже есть предположения о том, где может быть этот злосчастный документ?
«10 фунтов стерлингов вознаграждения всякому, кто сообщит номер кеба, с которого седок сошел на Чарльз-стрит возле подъезда министерства иностранных дел без четверти десять вечера 23 мая. Обращаться по адресу: Бейкер-стрит, 221-б».
- Думаю, что похититель приехал в кэбе. Шёл дождь, а никаких следов в кабинете обнаружено не было. Меня особо заинтересовал звонок.
Встреча с инспектором Форбсом ничего не дала, как я и ожидал. Разговор с лордом Холдхэрстом - тоже.
Стоило поехать на Бейкер-стрит и подождать ответа на объявление.
- Вас не потеряют дома? - спросил я Уотсона, когда мы были на Уайтхолл.
Я внимательно прочитал телеграмму.
- Что ж, теперь будем ждать реакции на объявление?
Кэб довёз нас до Бейкер-стрит.
Миссис Хадсон не было дома. Мы поднялись ко мне.
- Немного бренди, может быть? - предложил я.
Я уселся в кресло и расслабленно вытянул ноги.
Нервное напряжение после нескольких глотков отпустило и я опустив голову на подголовник кресла начал рассматривать Холмса. Сейчас, когда нервный румянец сошел с его щек, он снова казался очень бледным.
И красивым.
Хотя...я не назвал бы это красотой в общепринятом смысле. Его внешность всегда отражала его внутреннее напряжение. Ах, каким огнем разгорались его глаза, когда он шел по следу очередной загадки. Или сейчас, когда он смотрел на меня...
Нет, пожалуйста, не надо. Не смотрите так на меня.
- Вы сыграете мне, Холмс?
Семь лет - и всё оказалось перечёркнуто одним махом.
- Конечно, дружище, - сказал я, беря скрипку.
Увы, я не смог быть покладистым и заиграл аллеманду из первой партиты Баха.
Если уж я был вынужден молчать, то за меня говорила скрипка.
Скрипка плакала и вместе с ней плакала моя душа.
О том, что было, о том, что никогда не будет.
Прости мне. Прости.
Неужели это все-таки не сны?
Неужели...
Прости за то, что было. И за то, чего не было. Прости мне.
Я открыл глаза и поймал взгляд. И обожгло изнутри темным пламенем и болью.
- Холмс...
- Бах очень коварен, - улыбнулся я. - Он не даёт нам забыть, кто мы такие, и показывает, какими мы могли бы стать.
Почти цитата из Шекспира.
- Что могло бы быть, если... Если у каждого своё.
Сейчас был один из моментов, которые выпадают очень редко, но я не воспользовался им.
- Ну, дорогой друг, не грустите.
Наклонившись к столу, я закурил и сделал еще один глоток бренди.
- Я постараюсь не грустить. Но вы иногда играете так, что мне хочется плакать.
Я сел напротив Уотсона и взял свой бокал.
- Иногда очень сложно понять, стоило ли идти наперекор судьбе или лучше жить по принципу: что бог не делает - всё к лучшему. Половина человеческих несчастий от этого.
Я вздохнул и снова кинул взгляд на своего друга.
- Ну вот у вас, Холмс, есть ли в жизни решение, насчет которого вы сомневаетесь стоило ли его принимать?
Разговор был красноречив, полон намёками, но, увы, бесполезен.
Я вздрогнул и отставил пустой бокал в сторону.
- Что-то философия снова нас завела в какую-то очень печальную сторону. Друг мой, давайте поговорим о чем-нибудь хорошем.
- Дорогой мой, он для ангела слишком упитан. В таком случае у него должны быть очень большие крылья.
Вечерело. Где-то за окнами нашей квартиры садилось солнце, а мне не хотелось вставать и уходить куда-то. Ведь Холмс улыбался - так как умеет только он, и как жаль, что он улыбается так редко.
- Ну и признаюсь вам, я не собирался сообщать Майку ни о своем положении, ни о том, что подыскиваю комнату, ну или соседа, чтобы снимать квартиру на двоих.
Милый мой доктор, который боялся, что механизму у меня в груди может помешать песчинка.
Этот механизм уже семь лет как-то умудряется ворочаться.
- Он угадал? Вот видите - с ним дело нечисто.
Да уж, Майк Стэнфорд. Знал ли он к чему приведет его совет? Или догадывался?
Ведь об одном факте моей биографии он знал еще тогда. И из первых рук.
Нет, это было бы слишком жестокой насмешкой судьбы.
Слишком. И боюсь, я бы не понял такого.
- Вы, видимо, делились с ним воспоминаниями о женщинах трёх континентов? - спросил я с мягкой насмешкой.
Я улыбнулся и легонько подмигнул.
- Все шалости, о которых я мог рассказать ему, он знал еще во время учебы. И в некоторых сам участвовал.
Конечно не в тех, о которых я никому не рассказывал. И вряд ли расскажу.